НОВОСТИ

Maskbook:Тарас Бибич

Анна Казарина. Maskbook

Как реализовывалась идея создания кукольного спектакля по произведениям польского педагога и писателя Януша Корчака?

Имя Корчака для меня очень дорого, поэтому на предложение Евгения Ибрагимова, с которым мы дружим уже двадцать лет, я откликнулся сразу же. В моем детстве Корчак входил в программу внеклассного чтения, в шестом классе я познакомился с “Королем Матиушем”. Это сейчас, к сожалению, у нас его имя не на слуху. Спектакль вырастал постепенно: его подготовка заняла два года, а процесс выпуска — полтора месяца. Когда берешься за что-то новое, сложно предположить, что получится в финале.

Вы драматический актер, насколько тяжело было научиться включать в свою игру кукол?

Работать с куклами оказалось очень сложно: мне этот мир незнаком, у него особый язык. Есть десятки разновидностей кукол: тантамарески, тростевые, перчаточные — и это совершенно разные технологии, разная грамматика. Чтобы освоить технику и внутри нее ощущать себя свободно, нужно посвятить этому всю жизнь, как в случае с комедией дель арте или театром кабуки. Передо мной не стояла задача освоить все кукольные техники, но лишь малую часть — обучиться тому жанру, который у нас вызревал. К тому же мои герои абсолютно скульптурны: даже оставаясь неподвижными, они выразительны, в каждого можно влюбиться. В этом смысле я по-своему защищен: играю куклами как ребенок солдатиками.

А они помогают Вам в передаче эмоций и впечатлений? Какие сложности с ними возникают?

Кукольный театр требует свободы тела и мышления. У артиста, работающего с куклами, руки делают одно, ноги другое, при этом он должен свободно существовать в «здесь и сейчас» спектакля, в его содержании. Это сложная интеллектуальная работа: ты одновременно сосуществуешь в нескольких режимах. 
Драматический актер впадает в ступор, когда в его руках оказывается кукла — он не может пребывать в разных плоскостях, разных мирах. Речь идет о другой степени свободы: пластической, телесной. Человек, каким он задуман Богом и природой, абсолютно гибок, свободен, тогда тело открывает свои возможности.

На Вас самого влияет участие в этом спектакле? Можно сказать, что куклы чему-то научили Вас?

Кукла, в отличие от драматического актера, не способна создать абстрактную атмосферу, допустим, некой псевдочеховщины, «дачности» начала прошлого века. Оказавшись на сцене, она живет тем, чем ее наделяет артист, с ней взаимодействующий, или зритель, пытающийся ее разгадать. 
Артист зачастую хочет физически заполнить пустоту, недосказанность, восполнить недостаток смысла. Кукла же предельно конкретна, действенна: каждый ее жест выразителен, обдуман, требует решимости, физической и умственной сосредоточенности. Возникнув, она должна сказать какую-то определенную вещь, с ней что-то должно произойти. Кукла похожа на танцора, любой жест которого поставлен, продуман, выражает ту или иную эмоцию, хоть и на своем языке. Куклы учат сосредоточенности.

А как реагирует на происходящее на сцене публика — дети и взрослые? Их эмоции схожи?

Играя в моноспектакле, чувствуешь весь зал целиком: как он дышит, куда движется, ощущаешь, как отдельные люди меняют отношение к спектаклю прямо по ходу действия. У детей непосредственная, очень быстрая реакция, они сразу хохочут, пугаются. Правда, так же быстро детское внимание ослабевает. Это очень важно для артиста, так как позволяет понять, установлен контакт со зрителями или нет, находятся ли они внутри истории или наблюдают отстраненно. Поэтому я все время ищу детей, обращаюсь к ним. Малыши — моя опора, но если идти только за детьми, остальным будет неинтересно. 
Можно говорить по-взрослому со взрослыми, а можно с детьми по-детски. Спектакль живой, каждый следующий раз не похож на предыдущий — содержание меняется, возникают новые смыслы. В зависимости от зала спектакль движется в разные стороны: бывает очень серьезным (материал позволяет), бывает наоборот. Произведение выстраивается, как на рисунке: важно не оторвать кисточку. Формат моноспектакля позволяет ежесекундно контролировать, направлять зал. Как только я выхожу на сцену и начинаю рассказывать историю, я уже вижу, в какую сторону она повернет.

Как, по-вашему, восприятие детей времен Корчака отлично от современных школьников? Способны ли дети и подростки наших дней сопереживать героям сказок и рассказов польского автора?

Интересно, что дети принимают язык спектакля, хотя он отличается от того языка, на котором они общаются в повседневности — и это парадокс, который мне подарил спектакль. Мы не пытались подстроиться под современность, не изменили ни единого слова у Корчака. Герои говорят на том же языке, на котором говорили сто лет назад, и все же дети подкупаются. Есть нечто, что разглядел Корчак: вещи, которые волнуют детей по-настоящему, остаются неизменными. 
Детское восприятие мира богаче, чем у взрослых. Чем старше человек становится, тем быстрее находит объяснения тому, что происходит, а значит — к каждой ситуации подбирает определенный штамп, дает название. У детей меньше инструментов, чтобы понять, разобрать происходящее, меньше способов объяснить реальность. Детское восприятие мира в сотни раз интенсивнее, оно более настоящее. Для ребенка все — открытие, потрясение.

В чем для Вас сегодняшняя актуальность Корчака?

Он учит относиться к ребенку как к человеку, который не умеет того, что умеет взрослый, но что-то умеет лучше, видит по-другому. Об этом и педагогические работы Януша Корчака, об этом и его знаменитый список прав ребенка. Именно такое отношение к детям явилось предметом нашего исследования и определило обаяние спектакля